ПИН в эвакуации: Алма-Ата

Сухой и свежий ветер, пахнущий полынью, обвевал лицо Ефремова. Он стоял у открытого окна поезда, вглядываясь в ночную степь. В душе пробуждались дорогие сердцу воспоминания: 13 лет назад, в 1929 году, он впервые ощутил, как тонок покров человеческого присутствия на древнем пространстве великой равнины.

Далеко на западе, по донским степям, шла в наступление фашистская орда. Слушая сводки Информбюро, путешественник переносился мыслями туда, где бились с врагами советские солдаты. Сердце сжималось от осознания потерь.

Только к концу поездки Иван Антонович внутренне немного смягчился, стал внимательнее смотреть на окружающий мир.

И вот прохладный ветер, стекающий с белоснежных вершин Тянь-Шаня, напомнил ему о безмятежных годах ищущей юности.

Поезд прибыл во Фрунзе. Город за прошедшие 13 лет сильно изменился. В центре появилось много новых зданий, глинобитные и сырцово-саманные домики отодвинулись на окраины, где вставали корпуса эвакуированных предприятий.

Иван Антонович нашёл квартиру Алексея Алексеевича Борисяка, находившуюся довольно далеко от центра. Академик, готовящийся отпраздновать своё семидесятилетие, долго беседовал с Ефремовым, расспрашивая о делах ЭОН. Обсуждали и перспективы жизни во Фрунзе и Алма-Ате. Руководство академии не желало, чтобы Борисяк как единственный находящийся во Фрунзе член бюро биоотделения переезжал в Алма-Ату, где жили сотрудники Палеонтологического института. А помещения для перевода ПИНа во Фрунзе, несмотря на хлопоты, пока не находилось. Говорили о том, что сотрудникам, конечно, важно собраться вместе, чтобы иметь возможность полноценно работать и в препараторской, и с коллекциями, и с библиотекой.

За несколько дней Ефремов трезво оценил ситуацию во Фрунзе, о чём написал в письме Д.В. Обручеву: «Постарайтесь (без особых внешних обстоятельств) не приезжать сюда совсем — это самое лучшее, что Вы можете сделать. Тут такой кабак и безобразие, что нет слов для цензурного, а тем более поздравительного письма»1.

Вволю наевшись чудесных, только что поспевших яблок, Иван Антонович вновь сел в поезд: в Алма-Ату надо было добираться три-четыре дня с пересадкой на станции Луговая. Он мечтал окунуться в любимый мир палеонтологии, посвятить себя долгожданной работе, и даже дневная жара не мешала ему обдумывать положения будущей книги.

Бывший русский город Верный, купеческий и казачий, с ровными длинными улицами, уходящими в степь, был уставлен основательными губернскими зданиями конца XIX — начала XX века, казачьими домиками с резными наличниками из алатауского дуба. Если бы не азиатское узорочье Вознесенского собора, не пирамидальные тополя на улицах и шумный Кок-Базар, можно было бы подумать, что оказался внезапно в российской глубинке. Только парящие над городом ледяные вершины Заилийского Алатау, несущие прохладу измученному городу, возвращали к действительности. Да ещё огромное, особенно в сравнении с 1929 годом, количество народу на улицах.

Большой радостью для Ефремова была встреча с женой и сыном. Мальчишки не было дома, когда он приехал, и Иван Антонович пошёл его искать.

За городом, в степи, тянулись ряды колючей проволоки — зона. Территория возле зоны охранялась автоматчиками. Но там валялись щепки, которые так нужны были для растопки — летом не требовалось отапливать помещения, но еду ведь тоже готовили на печках-буржуйках. Если в пространстве перед зоной появлялись взрослые, то часовые обязаны были открыть огонь. Но в мальчишек они не стреляли, и те тайком от родителей ходили к зоне собирать щепки.

Аллан Иванович хорошо помнит момент, как он после долгой разлуки увидел отца — высокого худого дядьку, заросшего щетиной и от этого показавшегося сначала чужим.

В Алма-Ате Ефремов попал в кипящий котёл страстей, отнюдь не связанных с наукой.

Сотрудники ПИНа, приехавшие в переполненную эвакуированными Алма-Ату, едва сумели найти себе жильё. Только Елена Дометьевна смогла снять комнату в 20 квадратных метров благодаря наилучшей денежной обеспеченности. Вскоре к ней из Ленинграда приехала родная сестра с годовалым ребёнком, чрезвычайно ослабленные блокадой. В одной комнате — пятеро.

Семья Б.Б. Родендорфа — пять человек — едва сняла комнату в десять метров, спали на полу, лишь двухлетний малыш — на кроватке. Д.В. Обручев ютился с женой и дочкой в проходной кухне. Ю.А. Орлов с сыном спали на столах в служебном помещении, а его жена с другими детьми едва умещались в малюсенькой комнатушке. Многим семьям удалось снять жильё лишь с условием доделки за свой счёт — а на доделку требовались материалы (доски, гвозди, олифа, краска), достать которые было практически невозможно.

В конце июля среди алма-атинского начальства стремительно распространились слухи о переводе ПИНа во Фрунзе. Сотрудникам начали отказывать в рабочих помещениях и снабжении, выгоняли даже из недостроенных домов. Многие оказались в критической ситуации. Из Фрунзе в Алма-Ату понеслись телеграммы, где Борисяк заверял местное начальство, что пиновцы обладают всеми льготами сотрудников Академии наук. Но, гибкий по отношению к слухам, чиновничий аппарат оказался неповоротлив на реальные действия, и пиновцы ощутили полную потерю почвы под ногами. Усталость от бессмысленных хлопот, недоедание и невозможность работать вызвали раздражение, готовое вылиться в ссорах.

В конце концов было решено, что часть сотрудников переедет во Фрунзе, но большая часть всё же останется пока в Алма-Ате.

6 августа, уже в присутствии Ефремова, алма-атинская группа собралась на совещание. Говорили о том, что переезжать пока некуда, обсуждали дороговизну будущего жилья во Фрунзе. Борисяк требовал, чтобы сотрудники выполняли научный план, но фактически писать новые статьи и обрабатывать находки было почти невозможно.

Ефремов рассказал о своей встрече с Борисяком и о намерении писать монографию. Для неё требовались коллекции, которые надо было где-то хранить. Кроме того, чтобы работать над коллекциями, надо иметь помещения, а они требовали достройки.

Наконец, во Фрунзе в конце августа ПИНу выделили помещение на плодоовощной базе, в четырёх километрах от города. Это была пустая 100-метровая зала, не разделённая никакими перегородками. Семьи переехавших во Фрунзе пиновцев (Ю.А. Орлова и Р.Ф. Геккера) были вынуждены поселиться в ней, отделив себе углы занавесками.

Однако даже во Фрунзе наладить работу не удавалось: ящики ПИНа вместе с ящиками, в которых находились личные вещи сотрудников, несколько недель ждали отправки на станции в Алма-Ате. Силы уходили на борьбу с массой формальных препятствий.

В Алма-Ате был оставлен минимум ящиков с коллекциями.

В сентябре закончился полевой сезон. В город из экспедиции по Тянь-Шаню, длившейся почти два с половиной месяца, вернулись Ольга Михайловна Мартынова и Ян Мартынович Эглон, увлечённые своими открытиями и находками. Радостный настрой учёных не омрачало даже то обстоятельство, что у них совершенно не осталось носильных вещей. Купить еду на базаре оказалось невозможно — местные жители деньги не брали, соглашались только на обмен. У вернувшейся Ольги Михайловны под синим рабочим халатом не было платья — всю одежду пришлось обменять на продукты. В горах в изобилии росли дикий барбарис и чёрная смородина, и путешественникам удалось избавиться от проявлений цинги, которые возникли после полуголодной зимы.

М.Ф. Лукьянова вспоминала такую историю: «В Алма-Ате Ефремовы жили отдельно. А я жила в одной комнате с Мартыновой Ольгой Михайловной и её сыном. Летом она уехала в экспедицию, а у Коли ночью живот схватило. Болит и болит. Я керосинку зажгла, нагрела воды и сделала ему горячий компресс. Он вроде заснул, но температура высокая. Забоялась я, побежала ночью к Ивану Антоновичу, они недалеко жили. Он сразу пришёл, осмотрел Колю и поставил диагноз: аппендицит, немедленно в больницу! Сам его на руках вынес, еле машину нашли. Врач сказал, что мы как раз вовремя успели, да... теперь этот Коля — доктор наук, хорошим человеком стал»2.

6 сентября 1942 года Ефремов пишет письмо А.А. Борисяку:

«Хочу резюмировать Вам некоторые данные о положении алма-атинской группы ПИН, накопившиеся за последние дни. Положение в общем — печальное. В результате переговоров с "Комаровым" — то есть Шпаро, Черновым выяснилось, что все они крайне удивлены таким переездом ПИН, когда во Фрунзе отправляются четыре человека, а в Алма-Ате остаются одиннадцать... За подписью Комарова к секретарю ЦК КП(б) Киргизии Вагову будет послана телеграмма о решительном содействии приисканию нужных помещений во Фрунзе, для переброски туда полностью всего ПИН. Я уверен, что ничего из этого следовать не будет, кроме того, что во всяких достройках и стройматериалах здесь нам отказано. Также будут крайне затруднены снабжения топливом, керосином и вообще всякие экстра случаи с получением каких-либо материальных благ, так как разумеется нас будут систематически выключать из разных списков и заявок, и восстановление в них — это дни, затраченные на беготню, разговоры и просто попусту, а не на работу. Итак, пока что неудачно сформулированный переезд Института во Фрунзе является для алма-атинской группы настоящим бедствием. Мечты о настоящей, серьёзно организованной работе развеиваются, а беготня без дела, затрачивая основное время на благоустройство, так противна, что при одной мысли об этом тошнит. Легче расстаться с Академией...»3

Иван Антонович думает о том, как хорошо было бы всем сотрудникам разместиться где-нибудь в горах, подальше от скученности города, построить дома и спокойно работать, но понимает, что в таком случае институт будет практически отрезан от снабжения, что никакие приказы президиума здесь, в условиях эвакуации, не имеют фактической силы.

Борисяк не отвечает: он только что похоронил жену и тяжело переживает её смерть. Но время не терпит, близятся холода, и 19 сентября появляется коллективное письмо — «письмо десяти»:

«Глубокоуважаемый Алексей Алексеевич! Мы, группа Ваших сотрудников — так называемая "вторая очередь" переезда во Фрунзе, обращаемся к Вам с просьбой о принятии необходимых мер, без которых Ваш план переезда Института ставит всех нас в очень тягостное, недопустимое, тем более в общих трудных военных условиях, положение.

Оставляя здесь, по Вашему указанию, минимум миниморум материалов, мы неизбежно принуждены будем вести лишь подобие серьёзной научной работы, причём потребуется соответствующее изменение плана.

Заявление в официальных кругах об оставлении нас здесь, в Алма-Ате, на полтора-два месяца повлечёт для нас лишение возможности получения топлива, керосина и другого снабжения, так как нас не захотят включить в списки, тем более что товарищ Сатпаев уже отказал нам в снабжении топливом.

Опыт с ремонтом плодоовощной станции во Фрунзе убедительно доказывает, что срок нашего переезда может затянуться, и перед нами встаёт перспектива зимовки в крайне тягостных условиях работы и быта. Проживая, как Вам известно, в недостроенных помещениях и отказываясь, в связи со скорым отъездом, от их утепления и окончания начатого ремонта, — мы принуждены расторгнуть договора и немедленно освободить занимаемые помещения, то есть оставить ряд сотрудников, с их семьями, без крова...»

Далее авторы письма перечисляют, у кого нет стёкол, вторых рам или печки.

«В итоге положение остающихся почти невыносимое как в смысле пребывания здесь, с перспективой переживания второй неустроенной зимы, так и в смысле осуществления переезда при очень тяжёлом материальном положении сотрудников... Надеемся, что всё изложенное достаточно ясно обрисовывает Вам, глубокоуважаемый Алексей Алексеевич, положение, в которое попала так называемая "Алма-атинская группа" Ваших сотрудников. Из этого положения могут быть только два выхода — или принять самые героические меры к деловому обеспечению переезда всего ПИН'а теперь же, или же разделить переезд на две части — оставив вторую часть с полным объёмом научных материалов, инструментов здесь при серьёзном обеспечении условий работы и быта до момента полной подготовленности Фрунзе и во всяком случае до весны»4.

Подписи поставили И.А. Ефремов, Е.Д. Конжукова, Д.В. Обручев, Б.Б. Родендорф, Н.Н. Костецкая, М.Ф. Лукьянова, Е.А. Иванова, Е.И. Беляева, О.М. Мартынова, Я.М. Эглон.

А.А. Борисяк принял решение оставить «вторую очередь» до весны.

Большинство сотрудников «второй очереди» входили в отдел низших позвоночных, которым руководил Ефремов. Из Алма-Аты Ефремов часто пишет руководителю института, надеясь на понимание и поддержку.

19 сентября, вместе с «письмом десяти», он отправляет ещё одно письмо:

«Я в большом затруднении по поводу организации научной работы отдела в связи с этаким переездом во Фрунзе... Моя работа по большой монографии такова, что я должен иметь при себе в момент описания большой материал... Оставить здесь нужные мне 28 ящиков плюс книги плюс рукописи я не рискую, за отсутствием помещения для работы, которого теперь ни в коем случае не будет (только место — вернее, толкучка, одна для всех на 241 квартале, дом 12, поскольку от Тищенко придётся выселиться за неокончание ремонта, а ничего другого нет), и не только для работы, но и для самого примитивного хранения...

Как видите, в смысле организации серьёзной работы, я стою теперь перед очень большими затруднениями. Между тем, я считал и считаю, что в оставшиеся месяцы 42 года нужно сделать как можно больше — как и из-за общей обстановки, так и из-за постоянной опасности моей мобилизации... Работать я могу много и давать много тематики для других, но к сожалению — только в сносных условиях (под которыми я подразумеваю отсутствие тесноты и толчеи). Без этих условий мне лучше за работу не браться — будет только провождение времени и неврастения.

Изложенное объясняет, почему в предыдущих письмах я предлагал Вам организовать мой отдел, хотя бы в весьма удалённом от Фрунзе месте, лишь бы иметь достаточное помещение и не бегать километрами в столовую и другие подобные учреждения, теряя целые рабочие дни»5.

Через три дня, 22 сентября, Иван Антонович, испытывая всё большее напряжение, пишет: «Моё единственное желание — это работать как можно скорее и как можно больше — очень много важного и интересного накопилось за годы работы в ПИН. Однако я не могу работать в кабацких условиях — это мой дефект, я знаю, но ничего не могу поделать. В плохих условиях я не наработаю на медный грош и меня надо либо гнать, либо давать хорошие условия — может быть лучше, чем другим. Тогда коэффициент полезного действия моей мозговой машины будет высок. Иначе ничего не выйдет и лучше уже и не стараться...

Здесь сейчас особые условия — никакой помощи не достать абсолютно, всякая прописка прекращена, частная площадь нещадно изымается. Таким образом, нет никакой возможности организовать здесь что-нибудь после того, как дом Тищенко от нас ушёл, ни о каких достройках не может быть и речи...»

В начале октября Ефремов вновь отправился во Фрунзе — на сей раз на платформе, в качестве сопровождающего имущество ПИНа. Ночью в холодном чистом воздухе над степью ярко горели звёзды, искрящаяся пыль Млечного Пути опоясывала небосвод. Чеканным серебром светилась луна, похожая на ломоть вытянутой чарджуйской дыни.

Иван Антонович, специалист по ископаемым существам, миллионы лет пролежавшим в недрах Земли, всматривался в небо:

«Вон там, низко над горизонтом, светит красный Антарес, а правее едва обозначается тусклый Стрелец. Там лежит центр чудовищного звёздного колеса галактики — центральное "солнце" нашей Вселенной. Мы никогда не увидим его — гигантская завеса звёздного вещества скрывает ось галактики. В этих бесчисленных мирах, наверное, тоже существует жизнь, чужая, многообразная. И там обитают подобные нам существа, владеющие могуществом мысли, там, в недоступной дали... И я здесь, ничего не подозревая, смотрю на эти миры, тоскуя, взволнованный смутным предчувствием грядущей великой судьбы человеческого рода. Великой, да, когда удастся справиться с тёмными звериными силами, ещё властвующими на земле, тупо, по-скотски разрушающими, уничтожающими драгоценные завоевания человеческой мысли и мечты»6.

В середине октября вагоны с ящиками прибыли во Фрунзе, но больше месяца они пролежали на платформе — не было транспорта, чтобы перевезти их на склад.

Вернувшись из поездки, Ефремов свалился с приступом лихорадки, которая так безжалостно скрутила его весной.

Как заклинание, вспоминал он любимые строки Блока:

Как мало в этой жизни надо
Нам, детям, — и тебе и мне.
Ведь сердце радоваться радо
И самой малой новизне.

Случайно на ноже карманном
Найди пылинку дальних стран —
И мир опять предстанет странным,
Закутанным в цветной туман!

Он снова ощущал себя ребёнком, потрясённым многообразием и величием мира. Тысячи людей живут серой, безынтересной жизнью, не видя ничего, кроме малого клочка земли, не умея свободно и широко мыслить. Если бы они знали, сколько радости даёт познание мира, возможность мыслить и дарить свои открытия человечеству! Но ведь в твоих силах — показать людям пути к радости, раскрыть высокий подвиг мысли, соединённый с мужеством и волей.

Сознание, на время освобождённое от строгой требовательности науки с её необходимостью экспериментальных доказательств, дало волю воображению. Герои рассказов, задуманных во время первой болезни, обретали плоть. Ядром рассказов станет фантастическая идея — «пылинка на ноже карманном», которая преобразит обыденное, позволит заглянуть за грань возможного. Пусть вместо детективного сюжета в основу ляжет ход мысли учёного — люди должны понять, что наука даёт пищу не только уму, но и чувствам, и воображению. На грани логики и воображения рождается интуиция.

Обдуманные сюжеты обретали литературную плоть, но ещё более Ефремов желал написать выношенную монографию о тафономии.

Борясь с болезнью, он осознавал, что его ослабленный организм может не выдержать сильного напряжения. Итогом его размышлений стало глубокое понимание своей миссии, выраженное в письме А.А. Борисяку от 21 октября 1942 года:

«Я, имея незаконченной большую и важную работу, являясь единственным в составе Академии (и всего 2 в Союзе сейчас) специалистом по древнейшим тетраподам, получая от правительства броню и специальные указания на устройство быта учёных — должен серьёзно и продуктивно работать. Поскольку я нахожусь в системе Вашего Института, я... прошу обеспечить меня рабочим местом и условиями работы... Научная работа есть моя прямая и единственная обязанность в ПИН — только это меня теперь и интересует. Я не могу больше тратить силы (и без того сильно убывшие) на нецелесообразную и непонятную мне "организацию"»7.

Оставшийся в Алма-Ате маленький коллектив прилагал дружные усилия к тому, чтобы обеспечить нормальные условия для работы и жизни. Удалось наладить вопрос с отоплением помещений, Елена Дометьевна сумела добыть керосин для ламп. Однако сосредоточиться на монографии у Ивана Антоновича не выходит: геологи, работающие в Казахстане, постоянно обращаются к палеонтологам для консультаций по стратиграфии, и Ефремов много времени тратит на изучение «стратиграфических посланий» и ответы на них.

Зимние ночи — холодные. Дров сотрудники ПИНа не получили, и по ночам Иван Антонович вынужден был тайком ходить на бульвар — рубить тополя. Наблюдая за бытом эвакуированных, он видел, что многим живётся гораздо хуже. Однако люди мужественно переносили невзгоды, всем сердцем принимая главный лозунг страны: «Всё для фронта, всё для победы!» Переживали за Сталинград — битва на Волге стала главным событием зимы 1942/43 года.

Зимой пиновцы, как никогда, чувствовали себя сплочёнными и дружными. Каждые две недели они проводили заседания научного кружка, который посещали и сотрудники других институтов. Например, 9 января 1943 года, в разгар Сталинградской битвы, Е.Д. Конжукова выступала с темой «Изменчивость тихоокеанских брахиопод».

Обыватели возмущались: дескать, люди кровь проливают, а они какими-то брахиоподами занимаются!

Ефремов ответил на эти возражения в рассказе «Обсерватория Нур-и-Дешт». В нём фронтовик, направленный после ранения в санаторий, решает вместо отдыха ехать на раскопки древней обсерватории. С сотрудницей экспедиции Таней у него происходит такой диалог:

«— Вам не кажется смешным после фронта, после этого, — она легонько притронулась к моей руке, висевшей на перевязи, — что люди занимаются сейчас такими делами? — Она смущённо взглянула на меня.

— Нет, Таня, — возразил я. — Я бывший геолог и верю в высокое значение науки. А ещё: значит, мы с товарищами хорошо защищаем нашу страну, раз вы имеете возможность заниматься своим делом, далёким от войны...

— Вот как вы думаете! — улыбнулась Таня и замолчала, погрузившись в задумчивость».

В конце декабря прошла научная конференция Казахского филиала АН СССР с докладами по геологии, почвоведению, биологии, истории и археологии. Доклады помогли пиновцам яснее понять, чем они ещё могут помочь учёным Казахстана, выявить районы, в первую очередь нуждающиеся в палеонтологическом обследовании.

Возможно, именно эти доклады помогли Ефремову создать образы, ставшие основой рассказов «Обсерватория Нур-и-Дешт» и «Белый рог».

Пиновцы окончательно перебрались во Фрунзе во второй половине апреля. До этого времени Иван Антонович практически не имел возможности в полную силу работать над монографией. И тогда он направил всю энергию на создание рассказов, которые в истории советской литературы останутся как «Рассказы о необыкновенном».

Примечания

1. Письмо И.А. Ефремова Д.В. Обручеву. Фрунзе, 8 июля 1943 года.

2. Ахметов С.Ф. Тридцать пять лет рядом с И.А. Ефремовым // Сверхновая. 2008. № 41—42. С. 153.

3. Цит. по: Бодылевская И.В. Указ. соч. С. 47.

4. Цит. по: Бодылевская И.В. Указ. соч. С. 47—48.

5. Цит. по: Бодылевская И.В. Указ. соч. С. 49.

6. Цитата из рассказа «Обсерватория Нур-и-Дешт».

7. Цит. по: Бодылевская И.В. Указ. соч. С. 50.

Предыдущая страница К оглавлению Следующая страница

На правах рекламы:

какой пылесос лучше купить циклонного типа моющий в Москве